Маскат: место, где бросают якорь

Чтобы сходу проникнуться столицей Омана, в Маскат всенепременно нужно проникать с моря. Как заповедано природой и завещано незабвенными и неистовыми странниками – Синдбадом Мореходом и Афанасием Никитиным. Маскат – это город-порт, припертый глубокой бухтой к каменным горам западной Аравии в таком идиллическом месте, что отсутствие его тут не вызвало бы ничего, кроме недоумения. Если не здесь – где еще?

Природа в этом месте явно не пожадничала, обильно понакидав в своем созидательном порыве всего необходимого для полноценности долгого существования важной перевалочной базы, тысячелетиями соединявшей Восток и Юг. Не случайно существует такой перевод топонима: Маскат – «место, где бросают якорь».

Два города в одном

Историческая столица Омана (я тут не буду описывать современный город, далеко вытянувшийся в недавнее время по берегу далее на запад) состоит из двух городов-антиподов – собственно Маската и Матраха. Несмотря на то, что они лежат всего в паре километров, их разделяет скалистый хребет, перекрывающий прямую видимость. Так что у каждого из них – своя бухта. Какая из них живописнее и колоритнее – это уже вопрос личных предпочтений и оценок. По своим ощущениям могу сказать, что эта часть Омана мне вообще-то показалась куда колоритнее, нежели распиаренный среди туристов полуостров Масандам с его вычурными заливами-фьордами.

На примере Маската и Матраха (в иноязычных источниках названия могут звучать как Мускат и Муттра) хорошо можно изучать тезис классической философии «о единстве и борьбе противоположностей». Маскат – центр власти, воля и сила. Там царит непривычная для Востока пустота улиц. Недаром значительную часть площади Маската занимает дворец аль-Алам, построенный для султана Кабуса бен Саида, правившего страной с 1970 по 2020 год. А все остальное – огромный «правительственный квартал».

А еще бросаются в глаза два дерзко нагроможденных поверх прибрежных скал форта – Мирани и Джалали. Это уже креатуры португальцев, захвативших этот берег в то же время, что и Гоа (в 1507 году, при Альбукерке) и провладевшие им полтора века. Португальцы обладали морем, а на суше чувствовали себя неуютно, предпочитая не высовываться далеко за стены крепостей. Ну, а что они хотели, проживая среди людей, которым отрезали уши и носы? Ответной любви?

Матрах, большую часть бухты которого занимает порт (имени того же султана Кабуса), а значительную часть берега вживленный в жилые кварталы базар-сук, напротив, имеет стопроцентно «восточный облик». Это – несмолкаемое движение и суета всего и вся: людей, чаек, машин, судов, товаров, капиталов. По узким улицам и широкой набережной изобильно расплескан невыразимо привлекательный шарм, неумолчно звучит многоязыкий галдеж, и над всем властвует внутренне живой и внешне невозмутимый меркантилизм (прерываемый ненадолго лишь призывами на молитву). Вся эта навязчивая экзотика так пленяет всякого непредвзятого, что давно стала основой для собирательного образа Востока.

Матрах – переполненный прилавок Маската.

Проявленная любовь

...Вот сюда-то, в бухту Матраха, мне довелось вплывать однажды в декабре на огромном океанском лайнере. Я вышел на верхнюю палубу раньше, чем над морем встало солнце и впереди, из легкого предрассветного тумана, начал, словно изображение на черно-белой фотографии в ванночке с проявителем, возникать загадочный образ сказочной земли. Чем ближе был берег, тем больше открывал он взору.

Так что, когда корабль вслед за катером-лоцманом начал медленно вползать внутрь бухты (что чудесным образом совпало с восходом), мрачноватая перспектива вдруг распустилась и засияла всеми красками, словно волшебный цветок, а я почувствовал себя той самой пчелой, которая вылетела из своей восковой кельи за полевой данью и проникла в заветный переполненный нектаром бутон. Крутил головой по сторонам, пытаясь не опустить чего-то, поминутно вскидывал камеру, и смотрел вокруг, не в силах насмотреться и насытиться.

Маскат так напористо дохнул Востоком, тем кондовым, синдбадовским, что я почувствовал себя абсолютно бессильным противостоять этому неодолимому обаянию. И отдался потоку. Город, который так давно манил, не разочаровал, влюбил в себя с первого взгляда. Еще бы! Тут перед глазами предстала та живая история, которая, несмотря на все усилия, начисто отсутствует в великолепных, невозвратно погрязших в будущем монархиях Персидского залива.

Корниш – жизнь на разделе

Как каждый город-порт, Маскат (Матрах) имеет две ярко выраженные точки зрения. На сушу здесь непременно нужно взглянуть с моря. А на море – с суши.

С моря город предстает белой россыпью домов, занявших узкое пространство между лазурными водами бухты и черными скалами гор. Тут нет никаких небоскребов, а от того все так гармонично и однообразно. Лишь кое-где монотонный облик этого урабанистичного опояска ненавязчиво разбавляют более крупные монолиты мечетей, фланкированных, паче чаяния, минаретами (а в чем же ожидаемый аскетизм протестантов-ибадитов?).

За городом возвышается черный горный массив, испещренный пещерами и лишенный растительности. На некоторых отвесах, словно постройки каких-то гигантских термитов, прилепились маленькие и большие крепостицы, отдельные башни, стены.

Между морем и городом, по границе двух сред, проложена фешенебельная набережная (Корниш). Этакий Невский проспект Матраха.

Вот где сразу проникаешься милым своеобразием жителей Омана. Очень разноликих и неизменно приветливых. Вальяжных мужчин в белоснежных дишдашах и разнофасонных круглых шапочках-кимнах. Достойных внимания женщин, которые вовсе не являют собою черные тени мужей и родителей, и практически никогда не закрывают лица. Детишек, сочетающих в себе обычную резвость с чувством какого-то врожденного достоинства.

На Корнише жители и гости Маската проводят время: встречаются, разговаривают, обмениваются новостями, сидят за столиками кафе, спешат пройти в другую часть вытянутого Матраха, торопятся к намазу в ближайшую мечеть, гуляют: в одиночестве, компаниями и семьями, зачарованно глядят на море, кормят чаек. Несмотря на ропот властей, это кормление не простое развлечение. Это садака, с одной стороны. А с другой – традиция, глубокая и прочувствованная людьми, которые тысячелетиями кормились морем.