Валаам: каким он был, когда там вновь появились монахи

...На Валаам я попал в 1990 году благодаря «Владимиру Ильичу». Не человеку, а пароходу. Четырехпалубному «сделанному в Германии» речному лайнеру, который с 1975-го года возил счастливых советских туристов по водным просторам российского Северо-Запада. «Ильич», кстати, до сих пор в строю – теперь, правда, он называется «Санкт-Петербургом».

Ниже ватерлинии

...Запомнившимся моментом трехдневного круиза явилось одноместное размещение в трехместной каюте. Она находилась на самой нижней палубе, а иллюминатор едва выглядывал над ватерлинией, и временами, когда штормило, вовсе скрывался под водой. Никаких других пассажиров на этой палубе вообще-то не замечалось.

Такие полуподводные плавания на нижних палубах были для меня в те годы весьма привычны, и даже приятны. Никто не мешал впитывать ощущения и записывать впечатления. На 360-местном «Ильиче» вообще-то пребывало человек 60. Тогда мало кто заботился «путешествиями». Людям было не до жиру.

Осенняя Ладога отчаянно штормила и со злостью швыряла в толстые стекла иллюминатора свою буро-зеленую влагу. «Полуденник» – южный ветер, весело толкался с северным – «полуночником». Так что толчея волн, кошмар древних поморов-новгородцев и всяких варягов, творилась отчаянная. Из моей каюты шторм выглядел особо впечатляющим, и озерные волны представлялись грозными океанскими валами.

С остальных палуб, правда, волнение выглядело не столь драматичным.

По Неве, по речке

Но прежде Ладоги была Нева. Из Ленинграда, только что вновь ставшего Петербургом, отвалили уже по темнякам. Пассажиры после ужина разбрелись в видеозал и танц-бар. А я по обыкновению вылез на верхнюю палубу. Подышать ветром.

Нева катилась навстречу неодолимой черной массой и давила своей грандиозностью. Оно и понятно – через нее ведь вытекает вода системы двух огромных озер – Онеги и Ладоги (и целого ожерелья малых, вроде Ильменя). Недаром так остро пахнет вода ее тиной, русалками и растаявшим десять тысячелетий назад Ледником.

Чем далее от Петербурга, тем пустыннее и загадочнее чернели оба берега...

Отстояв на прохваченной ветром палубе до полного промерзания и дождавшись-таки выхода на ладожские просторы мимо темнеющей посредине массы Орешка-Шлиссельбурга, я спустился вниз. И с особой сладостью проспал под яростный стук волн в тонкие борта.

Однако уже в семь утра, опасаясь пропустить что-то интересное, вновь вышел наверх. Вставшее раньше меня солнце осияло розовыми лучами своими оловянную воду Ладоги. А впереди, в туманной мгле, маячило уже волшебное видение. Берега островов Валаамского архипелага.

Чем ближе мы приближались, тем больше можно было разглядеть на них. Вначале обозначились верхушки деревьев, иззубрив острова, потом появились светлые пятна осенних берез, стал виден пенистый прибой, блеснул на солнце золоченый купол собора. Валаам медленно надвигался своей живописной громадой, пока не заслонил всего горизонта.

Дитя Ледника

Сказочен и дивен облик Валаамских островов (их в архипелаге около сорока). Обличье их сотворено докембрийской интрузией, окончательно отретушированной четвертичными ледниками. Все островки, даже самые мелкие, горбаты и покрыты дремучими лесами: елками, осинами, березами, кленами, разбавлены кое-где бледными ягельниками.

Само название, хотя и слилось с именем ветхозаветного пророка, изначально несет финский смысл, обозначающий что-то высокое. Однако в то утро от них столь явно пахнуло Русью, той самой дремучей, былинной, сказочной, лубочной, что дыханье чуть не остановилось. И как органично вписался сюда возникающий совершенно неожиданно посередь осеннего буйства крест, поставленный на макушке горы.

Дороги островные особенно живописны поздней осенью. Дороги, проложенные сквозь сырые леса с серебристыми мхами, через которые тут и там прорываются шляпки последних грибов, с серыми гранитными столбами по сторонам, кое-где обсаженные кленами, желтые листья которых в это время особенно пронзительно контрастируют с фоном мокрых и черных стволов.

Дороги эти таили за каждым своим поворотом неожиданное.

Вот – Гефсимания. Этакая уменьшенная модель Палестины посередь лесов северных. С копиями всех реликвий, всеми воспоминаниями о страстях. Не каждому ведь под силу было паломничество к Святым местам в далекую страну. Приходили сюда – а дальше уж переносились воображением.

Корм от Вечности

Так же, с лесной дороги (стоянка круизных лайнеров располагалась на противоположном берегу), впервые открылся и сам Спасо-Преображенский монастырь. Зрелище, заставившее замереть.

С первого взгляда стало понятно, от чего дух Валаама равно питал и монашествующую, и творческую братию, приезжавшую сюда в паломничества в былые времена – от Чайковского и Рериха до Шмелева и Зайцева. Шишкин как художник – продукт Валаама. Куинджи, Васильев, Клодт бывали и живали здесь подолгу...

Что говорить об иноках, которые, имея такую подпитку от Вечности, творили отнюдь не только чудеса подвижничества. Вот цитата из старого источника:

«Яблони, вишни простые и шпанские, крыжовник, малина и смородина так плодовиты в монастырских садах, что большего не вправе ожидать и в более благорастворенном климате. Яблок разных сортов, как то: белого налива, антоновских, анисовки, апортовых и других, всего до 60 сортов, в большой урожай бывает до 2000 четвериков. Сливы, вишни, груши и дули на Валааме сами по себе также довольно плодовиты; но фрукты всех этих дерев очень редко вызревают здесь на открытом воздухе.

На монастырских огородах растут разные овощи, которых вполне достаточно на круглый год не только для живущих в обители, но и для раздачи Христа-ради бедным окрестным обывателям».

Спасо-Преображенская коммуналка

Но в то мутное время, в начале 1990-х, в монастыре обреталось всего с десяток монахов и послушников. Все остатки былого величия только что были возвращены Церкви.

Начиналась неспешная реставрация, возрождение, но в монастыре все еще продолжали жить простые советские люди. Атеисты. Многие из них и родились в этой гигантской коммуналке, где семьи ютились в бывших службах и кельях.

Знаменитая гостиница для паломников долгое время была занята домом престарелых (в начале их тут проживало 1300 человек), но последних из оставшихся свезли на материк, и вместо богадельни тут находились: средняя школа, контора музея-заповедника, квартиры сотрудников.

Во всех же пригодных монастырских постройках все еще обитали жители поселка. Там же располагался Поссовет, детский сад, аптека и прочее.

В советское время на острове вообще ничего не строили. Использовали то, что имелось. Хватало.

Валаамскому монастырю повезло больше, чем многим другим на Руси. Его облик сохранился таким же, как на гравюрах начала XX века. После развала Российской Империи он оказался в отколовшейся Финляндии и был возвращен только после войны. Больше всего пострадали две церкви внутри ограды, куда угодили две авиабомбы, сброшенные при осаде архипелага.

Сохранив худо-бедно прежний вид, монастырь, однако, утратил свой смысл. Все рушилось, все сыпалось, на глазах ветшали фрески в соборе, на глазах растаскивались могильные камни с монастырского кладбища.

Таким я застал Валаам в самом начале 1990-х...